Гейзер Матвій Мойсейович

Великий мудрец нашего времени рабби Адин Штейнзальц в одной из бесед сказал мне: "Ваши писания (буквально "то, что вы пишите" - М.Г.) подтверждают вывод, к которому я давно пришел: евреи России это сердце еврейского народа". А позже я прочел в трудах Штейнзальца такие слова: "Мне кажется, что русская культура по ментальности гораздо ближе к еврейской, чем, например, американская. Хотя я знаю английский язык и американскую культуру, конечно, гораздо лучше, чем русскую, но мне кажется я мог бы гораздо легче ужиться с людьми русской культуры, чем с американцами" Эти слова произнес человек, никогда не живший в России...

Я вспомнил их в моей недавней беседе с рабби Штейнзальцем в Московской ишиве. Вот буквально его слова: диаспора сделала из евреев актеров. Играя русского, француза или человека другой национальности, еврей в игре своей достигает такого совершенства, что становится более русским, французом или англичанином, чем люди этих национальностей. "Если это так, - спросил я Адина Штейнзальца, зачем же вся ваша деятельность?". Не задумываясь, он ответил: "Быть евреем не просто. Вернуться в лоно еврейства еще сложнее. Я пытаюсь евреям по паспорту помочь вернуться к истинному еврейству. Нужно ли это им и как поступать с этим пусть решают они сами..." Услышав эти слова, я подумал, что непроизвольно пытаюсь делать то же самое. Не буквально. Больше я думал о том, что народу, явившему миру великих Пророков, постыдно отказываться от своей истории, от своего прошлого.

А теперь вернусь к рассказу о себе. Я родился в 1940 году в удивительном местечке Бершадь на Украине. Слово "удивительном" не вырвалось у меня. Бершадь надолго сохранила традиции того замечательного мира, который вошел в истории диаспоры как "штетл" (местечко), до совсем недавнего времени - исхода последних его обитателей в Канаду... Израиль, США.

В своем обращении к читателям моей книги "Соломон Михоэлс" я писал: "К этой книге я шел издалека - из гетто на окраине местечка Бершадь Винницкой области. Тысячи людей загнали в болотистую, зловонную долину реки Дохно. Был у меня друг Велвеле. Война пригнала его с родителями в гетто. Они были беженцами из Бессарабии. Я помню, как плакал навзрыд Велвеле, и его крик "хочу в Бельцы". Он грозился убежать "домой". Родители со слезами на глазах утешали его и в какой-то день принесли клетку с птичкой. Птичка эта стала единственной отрадой моего и Велвелиного детства, мы разговаривали с ней, кормили с рук. Через несколько дней птичка летала по улицам гетто, а мы носились за ней. К вечеру птичка возвращалась в клетку, а мы с Велвеле, уставшие, возвращались домой.

Территория гетто была ограждена колючей проволокой, и людей "выпускали" только на кладбище. Счастливая птичка не знала этих правил и однажды, вспорхнув ввысь, перелетела "по ту сторону" гетто. Не задумываясь, Велвеле перелез через колючее ограждение и, весь окровавленный, побежал за птичкой. Проезжавший на мотоцикле полицейский остановился, подошел к Велвеле и ударил его ногой в лицо. Велвеле упал, полицай связал его руки, после чего веревку привязал к сидению мотоцикла и помчался на полной скорости. Птичка полетела вслед за Велвеле. Помню только крик Велвеле. Больше никогда я его не видел, но крик тот отчетливо слышу всю жизнь. Он сопровождал меня и в часы ночной работы над книгой. И теперь, когда работа над книгой уже давно завершена, и я написал новую книгу "Еврейская мозаика", крик Велвеле, если и стал приглушеннее, продолжает тревожить меня, напоминая, видимо, о том, что вся история евреев и есть сеть трагических и тревожных лет... Ну, теперь-то читатели убедились, что я - истинный еврей, да еще и местечковый: начав с рассказа о себе, я снова ушел в рассуждения и воспоминания, так свойственные евреям.

В гетто я был еще очень мал, и помню, конечно, не все, а только обрывки. Что запомнилось? Страх. Постоянный страх. И крик. Мне кажется, что в гетто все время кого-то били. И днем, и ночью.